Sprachen
Inhalt Wer? Über uns Termine Submissions Untermenü
« zurück

История болезни

Ekaterina Vassilieva (2018)

(из романа “Сон Гермафродита”)

Дедушка рассказывал, что в эвакуированном госпитале, к которому его приписали во время Великой Отечественной, он по-настоящему научился ценить тишину. Обычно как ни зайдёшь в палату, даже посреди ночи, там обязательно кто-то из раненых хрипит, стонет или сквернословит. А вот если вдруг все разом смолкли — значит, общая боль каким-то чудом утихла, успокоилась и никаких жалоб нет. В таких случаях он на цыпочках выходил обратно в коридор и упивался внезапно воцарившейся благодатью, никак не зависящей от его врачебного искусства. Случалось, правда, что наутро кто-то из больных совсем не просыпался, но в тот момент не хотелось об этом думать.

Он был единственным здоровым мужчиной на всю больницу, однако рядом с искалеченными героями чувствовал себя ущербным и легко прощал женскому медперсоналу торопливое равнодушие. Большинство женщин, особенно вдов и незамужних, инстинктивно тянулось к защитникам, которые теперь сами нуждались в защите. Иногда от человека уже почти ничего не оставалось: руки-ноги ампутированы, лицо в ожогах, а всё равно от желающих присесть к нему на койку и погладить где-нибудь между бинтами отбоя нет. Внутренние качества, конечно, имеются у всех, но чем меньше вокруг души тела, тем она, наверное, заметнее.

Незадолго до конца войны появилась у них одна новенькая санитарка, Галя. Про неё никто ничего не знал, кроме того, что она откуда-то издалека и совсем без опыта. Все требования, впрочем, выполняла беспрекословно и никакой брезгливости себе не позволяла. Держалась, правда, очень строго, даже чопорно. В начале смены медсёстры толкаются перед зеркалом, стараются посимпатичнее повязать косынки, а она на себя и не взглянет — затянет сзади узлом вслепую, надвинет пониже на лоб и за работу. Наверное, и так знает, что красавица! Но ведь даже мимоходом на зеркало никогда не обернётся, будто избегает своего отражения. Дедушка однажды видел, как она в ординаторской нагнулась над тазиком с чистой водой и тут же спохватилась, шлёпнула туда тряпку — прямо себе в лицо.

Халатик Галя выбрала не по размеру — слишком широкий. Провожая её взглядом в больничном коридоре, дедушка призывал на помощь все свои знания по анатомии и пытался по случайно натянувшейся на бедре ткани домыслить всё остальное. Но каждый раз выходило как-то по-разному, так что в конце концов она стала казаться ему совсем бесплотной.

Дело шло уже к победе, когда в госпиталь доставили ослепшего офицера. В остальном состояние быстро стабилизировалось, но он очень переживал, так как до войны был художником, довольно даже известным. В окопах тоже не бросал карандаш: у него за годы на передовой, несмотря на катастрофическую нехватку времени и сил, накопился целый блокнот зарисовок из военной жизни, который он всем показывал, доставая из вещмешка на ощупь. Галя особенно заинтересовалась этими картинками. Как свободная минутка, сразу садилась рядом и выспрашивала подробности. Вот самолёт, например, какого он назначения? Разведчик или бомбардировщик? А тут обед на полевой кухне изображён во всех подробностях. В каком чине эти люди? Как понять по знакам отличия? Художник подтрунивал над ней, смеялся, что приходится объяснять по многу раз самые простые вещи, но видно, что радовался вниманию и даже злился, если она вдруг долго не приходила.

Дедушка слушал их разговоры с печалью. Он тоже знал много интересных вещей, но не про танки и не про самолёты. Недавно как раз прочитал у Ницше про сверхчеловека. Но об этом не дай Бог проговориться! Книжку днём хранил в прорехе матраса, а ночью тихо, как мышка, лежал с ней под одеялом, подсвечивая страницы фонариком. От скрюченной позы затекали руки и ноги, зато внутри всё распрямлялось. Как хотя бы намекнуть этим двоим, что есть тексты помощнее танков?

Правда, художнику и самому вскоре наскучило рассказывать о продвижениях своей батареи. Он предложил показать, чем занимался в мирное время и, порывшись в вещмешке чуть дольше обычного, достал оттуда художественный альбом, с которым не расставался всю войну. Альбом уже слегка потрепался, но даже по обложке видна была отличная полиграфия, так что вокруг сразу собрались любопытные, предчувствуя что-то занимательное. Слепой приподнял переплёт, как крышку драгоценной шкатулки, и начал показывать. Он, видно, так часто раньше туда заглядывал, что знал наизусть точный порядок картин и ни разу не перепутал. Половину альбома занимали сцены из производственной жизни, потом шли портреты, а в конце — несколько обнажённых. Эти обнажённые произвели в палате фурор. Для тех, кто не мог встать, альбом передавали по кроватям, из рук в руки.

— Со статуй, что ли, рисовал в музее? — спросил ефрейтор с соседней койки, хлопнув себя по колену, которым теперь заканчивалась его правая нога.

— Нет, с натуры.

— Да какая же баба согласится вот так — голышом? Если только в бане в щёлку подсмотреть!

— Есть такие специальные женщины. Называются натурщицы. Они это делают за деньги.

— Шлюхи что ли?

— Не совсем. Шлюхи раздеваются для всех, а натурщицы — только для художников.

Солдаты рассмеялись, некоторые сквозь стон и кашель, да и медсёстры захихикали. У одной только Гали глаза налились слезами, и она сидела неподвижно, высоко подняв голову, чтобы их не расплескать. На неё стали оборачиваться, и вдруг все разом поняли, что это и есть обнажённая из альбома, позирующая то в шляпе, то с веером, а то и просто раскинувшись на подушках. Дело было настолько очевидным, что никто даже не переспросил. Наоборот, все, не сговариваясь, решили молчать — слишком уж жалкое зрелище представляла собой уличённая Галя.

Единственным в палате, кто ни о чём не догадывался, остался художник. Он по-прежнему вёл задушевные разговоры со своей любимой санитаркой, всё чаще переходя на шёпот. Галя сначала пробовала держаться с ним суровее, но в результате стала только нежнее. Дедушка слышал, как она за чаем признавалась своим сменщицам:

— Я тогда приехала в Москву поступать, экзамены завалила, а уезжать назад к себе в Краснодар не захотела. Стала искать работу. На заводе слишком тяжело — некогда готовиться. Знакомый предложил на несколько часов в день приходить в Академию художеств. Сначала стеснялась, да и холодно было, особенно зимой, но потом привыкла. Некоторые заслуженные деятели стали домой приглашать, в мастерские. Платили, конечно, уже побольше. Я у них на хорошем счету была: всё с полуслова понимала. Один скульптор говорил: «Если бы мой гипс меня слушался так, как ты, я бы давно уже затмил Микеланджело!» Это, наверное, от того, что я с детства гимнастикой занималась, привыкла по команде принимать любые позы и ничего невозможного для меня не было. Но за рамки работы никогда не выходила. Хотя предлагали, конечно…

— И он предлагал?

— Нет, — вздохнула Галя, — он со мной и парой слов тогда не перекинулся. Я для него была чем-то вроде кувшина, неодушевлённым предметом. Ухожу уже, говорю «до свидания», а он кивает не мне, а той, которая осталась на мольберте. Однажды столкнулись лицом к лицу на каком-то банкете, так он сделал вид, что не узнал.

— Видно, не интересовала ты его в одежде-то? — хихикнула одна из медсестёр.

— Нет, тут другое, — покачала головой Галя. — Для него нагота означала чистоту. Он сам так в газете рассказал, когда выставка открывалась. А я ему, наверное, падшей казалась, особенно на этом ужасном банкете в академии: платье в блёстках, помада красная, под руку с тем недолепленным Микеланджело. Противно вспоминать! Теперь это уже позади. Война меня многому научила. Я в неё поступила, как в университет, и вот, выхожу теперь обновлённая. Поняла, что способна на большее, чем поворачиваться к свету разными боками. Но ему этого не объяснишь! Для него та Галя так навсегда и останется куском мяса на кушетке, из которого только кисть художника может сделать человека. Слава Богу, теперь есть шанс начать всё сначала!

— А если кто проболтается? — засомневались сменщицы. — Мы-то могила, но в палате всякого народу полно: язык не у каждого за зубами держится.

— Он другим не поверит! — твёрдо сказала Галя. — Только мне, а я скажу, что это всё сплетни и грязные фантазии. Я бы ради своего собственного счастья врать не стала, а ради нас двоих буду!

Дедушка часто просил художника разрешить ему посмотреть этот альбом. Листал долго, подробно останавливаясь на колдовавших у станков рабочих и читая трёхсложные подписи к официальным портретам ради того, чтобы потом, добравшись до последнего раздела, полюбоваться на Галю, какой её здесь не видел никто из зрячих. Один раз он даже взял альбом без спросу, пока законный хозяин спал, но не смог сосредоточиться: боялся, что тот что-нибудь заметит, ведь сон — это единственное время, когда слепой может прозреть.

Вскоре любовь между раненым художником и его бывшей натурщицей стала очевидна. Галя уже строила планы, как вернётся с ним в Москву, как он подберёт себе другую работу и она, конечно, тоже уже никогда не переступит порог прокуренных мастерских. Иногда они будут посещать музеи и художественные выставки, потому что влечение к искусству, оно ведь не уходит вместе со зрением, а может с его потерей даже обостриться. Конечно, ему придётся теперь смотреть на великих мастеров её глазами, потому что других у него нет, но для влюблённых это совершенно естественно. Может быть, тогда только и возможно настоящее слияние в паре, когда у мужчины и женщины два глаза, два уха или хотя бы три руки на двоих? А иначе они так и будут соединяться только в одном-единственном месте, где природа заранее позаботилась о неравенстве!

Каждое утро и каждый вечер старшая сестра проходила по всем коридорам, гремя связками ключей, которые свешивались у неё с шеи и живота, а самые маленькие тонко звенели на запястьях, как колокольчики. Все знали, что среди них находится ключ от «Рая», как в госпитале называли тесную комнатушку в хозяйственной части, где хранили чистые простыни и бинты. Там медсёстры и санитарки могли закрыться, если хотели уединиться с кем-то из выздоравливающих солдат. К этому относились терпимо, с пониманием, потому что знали, что именно такие укромные, похожие на чулан островки абсолютного счастья и помогают выжить среди смерти.

Никто не заметил, как Галя отвела своего художника в рай. Скорее всего это произошло ночью перед выпиской. А наутро он молча упаковал свои вещи и, держа перед собой палку, которой с непривычки всё норовил сдвинуть с дороги предметы вместо того, чтобы осторожно оглаживать их контуры, стал пробираться к ожидавшей его у крыльца машине. Галя не вышла провожать, наоборот — убежала на кухню, где от поднимавшегося из котлов пара мгновенно бросало в пот, и слёзы были не так заметны.

— Да что ты ревёшь? — одёрнули её сёстры. — Совсем скоро ведь встретитесь! Слышала сводки? Недолго нам ждать осталось!

— Нет-нет, — испуганно перебивала их Галя. — Больше уже никогда, никогда!

А прорыдавшись, поднялась наверх, надвинула косынку пониже на лоб, перестелила постель, где недавно ещё лежал её возлюбленный, поменяла кому-то судно, и всё стало как прежде.

Вскоре она действительно уехала — то ли в Москву, то ли к родственникам в Краснодар. И только тогда дедушка узнал, что же действительно произошло с ней в раю. Медсестра, которая ему всё рассказала, обещала Гале молчать, но чувствовала себя освобождённой от данного слова её отъездом и тем, что им всем тоже со дня на день предстояло расстаться, а напоследок нестерпимо хотелось делиться тайнами — своими и чужими.

Оказалось, что во время близости, когда тело девушки впервые полностью оказалось в его руках, художник узнал свою бывшую натурщицу. Сначала он не хотел верить: внимательно ощупывал все сокровенные изгибы и уголки, где уже давно побывали его кисть и карандаш. Но потом окончательно убедился и устроил ей сцену — за то, что обманула, воспользовавшись его увечьем и что выставила дураком перед всей палатой. Сказал, что нет у него будущего с такой женщиной, которая привыкла всё время притворяться — то причёсывающейся, то обтирающейся полотенцем, то целомудренной, то спящей. Особенно сейчас, когда он лишился зрения, ему нужна определённость, точная уверенность, что человек рядом с ним не станет ежедневно менять маски, разыгрывая ему в лицо комедию. А разве можно этого ожидать от натурщицы, в чьей жизни было уже столько откровений, что теперь всегда найдётся что скрывать?

Дедушка переписал из картотеки Галины данные, решив обязательно найти её, когда представится удобный случай. Но прежде ему хотелось открыть в себе сверхчеловека. Его только смущало, что некоторым в жизни всё выпадает само по себе — и битва, и любовь, и искусство, а ему приходится начинать с нуля. Война уже закончилась, так что о битве не могло быть и речи. Любовь казалась слишком непредсказуемой. Поэтому дедушка решил пока взяться за искусство. Вернувшись в родные края, стал посещать вечерние курсы рисования. Сидя за мольбертом, он мечтал, как напишет Гале и попросит о встрече «по делу». Она удивится и ответит, что давно уже не имеет отношения к медицине. А он со следующим письмом вышлет ей свои рисунки, и тогда всё прояснится.

≡ Menü ≡
Startseite Inhalt
Termine Submissions
Autor_innen Übersetzer_innen Moderator_innen
Über uns Partner Galerie
Kontakt Blog Facebook
Festival 2016 Events Presse