Sprachen
Inhalt Wer? Über uns Termine Submissions Untermenü
« zurück

дневник обратно

Ilia Ryvkin (2020)

привет гудит вертикальный мотоцикл

на жердях флаги цвета помады цвета жеванного бетеля 

лемурийский комар воскресает на раз 

черепа и бархатцы

рука в вавках сама соберет велосипед из лохмотьев почерка 

Бац! Бац! – это стучал консьерж, молодой гуркх, говорил мне: запрещено покидать номер, прийдет офицер NSC, допросит, кто такой, зачем приехал. Наш прекрасный федеральный штат был открыт для зарубежных гостей только недавно! По горам вдоль бирманской границы еще бегают партизаны. Национал-социалистические советы. 

अच्छा, нет-нет, чужая кровь мне ни к чему!

Вчера вечером звонили с незнакомого номера, представились, что из туристического бюро: 

– Где Вы остановились?

– Зачем интересуетесь?

– Где Вы остановились? – настойчиво так, по-индийски…

– В отеле.

– Каком?

– Какой нашел! не помню названия. 

Гудки. Отель назывался „Шалом Иегова“ и принадлежал Церкви Прыгунов – Алилуйщиков. Я просидел пол-дня в номере, офицер не приходил, зато пришел консьерж. На этот раз выяснилось, что из-за пандемии короновируса штат отныне и далее закрыт для иностранцев опять, а мне стоило бы поспешить на автобус рейсом до Гувахати. 

Кассир отогнал меня как муху:

– No service! В автобус Вас не посадят! Ловите маршрутку! 

 

До сего дня вирусная паника в северных странах смотрелась гротескно. В Индии было хорошо, как всегда. Куры сидели смирно в открытых клетях для перевозки. Они не пытались бежать и не квохтали, а пищали, как пищат воробьи. Черная собака грызла отрубленные куриные лапки. У рябой суки набухшие молоком сосцы болтались при беге. Водила за рулем справа в фуфайке „Russia Wrestlings“ и леопардовом тюрбане чирикал с девушкой на племенном наречии, и вдруг произнес по-английски «biological weaponry». Росписи на местных грузовиках, как татуировки: кресты да звезды, глаза да цветы! Сумерки следовали за нами c самого перевала по пятам и настигли в Димапуре на вокзале. Во всем городе выключилось электричество, когда дали свет, я увидел женщину, правая нога, которой, костистая, деформированная была закинута за шею через плечо. Зеленые глаза смеялись надо мной. Приняв милостыню, она поползла прочь: шаг другой ногой, руки обутые в сланцы отталкивались от земли, задница – вперед! 

Взять билет на экспресс, взять билеты на экспресс, оттесняя меня, к кассе лезли толпы индийских пацанов, путешествующих по своим пацанским маршрутам. 

Место в плацкарте помог мне отыскать юный ассамец.

–  Я электрик, сказал он гордо. Родом из города на сваях на северном берегу реки Брахмапутры. Дотуда только вплавь, да плавать не умею. 

На безымянном пальце он крутил золотое кольцо. 

–  Ты женат?

–  Нет, это кольцо Богини, матушки Камакхьи. 

–  अच्छा

Поездка в экспрессе тянулась около суток. По вагону проследовала юная трансушка – хиджра. Из сложенных вдоль десятирупиевых купюр она собрала веер и манерно опахивалась. Пассажиры подавали на счастье. Неровно заклепанная обшивка потолка болталась под перестук колёс и массивный вентилятор крутился лениво, разгоняемый сквозняком. Люди, крысы, обезьяны жили в мусорных кучах вдоль железнодорожных путей.  В картонных хижинах дымили благовонья перед изваяниями многорукой Матушки. Фигурка в белой майке и красном дхоти пахала на буйволе. Я пытался спать, но проводник регулярно тормошил, будил, подавал то чай, то завтрак, то обед, то газету. А в газете была сплошная „корона“.

На станции Варанаси поезд остановился, где остановтился. Было темно от комаров, до платформы еще пешком по шпалам. Я вскарабкался на платформу и побежал искать рикшу. 

–  Корона! Корона! – закричали рикши в алых тюрбанах, тыча указательными.

Ну так, шутка! 

–  Корона! Корона! – трещал на следующий день телевизор без остановки.

–  Кор-рона! – неслось отовсюду в шутку, со страхом, с неприязнью. Ушло куда-то лукавое гостеприимство, а за место него –  напряженное внимание:

–  Что делаешь в Индии?

Продавец бетеля наговаривает в телефон, телефон транслирует машинный перевод: „Pусский? Наша религия – человечноcть“, и что-то неожиданное про Ганди и Толстого, – „По телевизору передают: дело серьезное. Завтра начинается комендантский час. Международные авиарейсы отменяются. А ты прописался бы по месту проживания, как положено иностранцам, и справочку о незаразности еще, полицейские только температуру померят“. 

Я почти вернулся, но на лестнице, круто поднимающейся от набережной Ганга меня окликнул невысокий темнокожий парень. 

–  Тебя зовут … ты проживаешь в …  

Откуда-то он многое обо мне знал. Разговаривая, парень вращал темными магнетическими глазами: 

–  Пойдем, я покажу тебе наш храм. Послезавтра я готовлю угощение для детей. Приглашаю всех на праздник. Я приглашаю, а Мама созывает. 

–  Кали?

–  Ма! Мы не говорим Кали Ма, мы говорим просто Ма. Кровь, – сказал он, – кровь свою жертвую, Ма тоже хочет кушать! – показал царапину, – и еще из языка, – высунул язык. – Я служу Матери, я воин, ты знаешь, воин! И еще я бенгалец! Меня зовут Хариом. Во мрачном взгляде Хариома мерцали искорки опиума. Он наклонился над лежащим на мостовой больным щенком, достал крекер из початой пачки. Щенок с трудом подвинулся к корму и стал грызть крэкер. 

–  Иногда я торгую наркотиками, добавил он. 

–  Нет проблем, – ответил я. 

Мы углубились в кривой лабиринт, вышли на туристический проулок, еще мокрый от краски, далее подворотня, корридоры, лестница и голубой внутренний дворик. По углам сидели люди и сосредоточено молчали. Мы разулись. Хариом повел меня анфиладами комнат, в каждой было по-зарешеченной нише с изваяниями: Кали, Тара, Лалита, Бху ба не швари, д х у м а в а т и черная или синяя высунула язык облачена в парчу и багровые цветастые гирлянды Чинннамаста безголовая покрытые слоем красной пасты ступени ступни богини простираясь мы макаем в кашицу палец и мажем лоб Хариом указал на полуподвальное окно: „здесь жила моя мама“.

Мы вышли к Гангу, сели на измазанные сухим коровьим навозом ступени и молча запалили биди.   

–  Тебе нужен череп? – Хариом достал из-под накидки серую костяную чашу. 

–  Как я его провезу в Германию?

–  Я продал бы его тебе, хотя это дикша, я передаю тебе мощь… Четки, –  сказал он –  настоящие четки из человеческой кости. Те, что на берегу продаются – не настоящие. Настоящие надо поить кровью перед новолуньем. Ты кровь человеческую пил?

Хариом улыбнулся. Я неопределенно покачал головой. 

–  А мясо человеческое ел? Его не съешь, как едят курицу! Я разделяю кусок на одиннадцать частей…

Хариом замахал в воздухе пальцами будто режет мясо. 

–  Никто не знает кто я, всё остается внутри. Когда я общаюсь с Мамой, все думают, что я безумен, а это опиум, и Мама …

Туман настоялся на дыме погребальных костров и уходил от Ганга в тускнеющие небеса. 

Мы слушали „Сумерки Богов“:

– Was ihr begehrt, ich geb’s euch: aus meiner Asche nehmt es zu eigen! Das Feuer, das mich verbrennt, rein’ge vom Fluche den Ring! Ihr in den Fluth löset ihn auf!1

У кого из Богов на лабрисе матовый мак? Как зовут рогатых тварей в свадебной свите Шивы в леопардовых шкурах? К ночи под потолком моей кельи накопилась живность. Я травил её газом. Сначала над головою разверзся ад, потом насекомые попадали, завершая судорожный танец химической атаки на полу, на покрывале.

– Denn der Götter Ende dämmert nun auf: so werf‘ ich den Brand in Wallhall‘s prangende Burg.²

Дюймовый таракан тыкался мордой об стену, забраться не мог, три пары ног не слушались. Из-под моей кровати убежала крыса. It said it was disturbed to find that ‘all the seven deaths were summarily dismissed as unrelated to vaccinations without in-depth investigations …’ the speculative causes were suicides, accidental drowning in well (why not suicide?), malaria, viral infections, subarachnoid hemorrhage (without autopsy) etc.

Нас уже сепарируют по принципу фрагментов кода, а что такое раса, если не типы кода? На лабрисе – матовый мак. 

–  Fühl‘ meine Brust auch, wie sie entbrennt; helles Feuer, das Herz mir erfasst, ihm zu umschlingen, umschlossen von ihm, in mächtigster Minne vermählt ihm zu sein! Heiajoho! Grane! grüß deinen Herren! Siegfried! Siegfried! Sieh! Selig grüßt dich dein Weib!³

Утром я направился было в ближайший участок, но был остановлен детьми: 

– Сэр, за углом патруль, ходить запрещено, Вас арестуют. 

По возвращении на телефоне обнаружился пропущеный звонок из немецкого представительства. Пока ожидаешь соединения – в трубке звучит мотив, из тех, что играют шарманки, но в электроннике… 

– Руководство эвакуирует немецких граждан двумя спецрейсами из Дели, ночью со среды на четверг, и в пятницу. Железнодорожное сообщение уже перекрыто, на дорогах патрули, единственная возможность добраться до Дели – внутренний авиарейс, попробуйте взять билет. Ночевать можете в отеле Мариотт. 

Я хотел отправиться на следующий день, полетов не было, последний рейс сегодня в восемнадцать с чем-то. Билет удалось заказать по мобильному, но как добраться до аэропорта, если на улицах, запруженных некогда, ни рикш ни таксомоторов, лишь курсируют вооруженные дубинками патрули. На помощь пришел сосед, спина у него колесом, взгляд нездешний, и одновременно на страже. Он выслеживает обезьян и пуляет в них из рогатки. Рогатка всегда в руке. Транспортировать меня в аэропорт вызвался соседский родственник – великан-старшеклассник в красном спорткостюме. Я собрался – попрощался, и мы покатили балансируя с увесистым рюкзаком.  Мотоцикл тяжело поскакал в объезд блокпостов. Улицы города, повидавшего все эпидемии, почти безлюдны (пока, дядька), только на перекрёстках патрули лупили дубинками нарушителей. Маски это азиатская деталь. Старшее поколение помнит черную смерть и холеру ясну. «Зимой холодно, летом жарко, иногда приходит мор».

Роман Михайлов в несколько фривольном ключе упоминает «человека-обезьяну, одержимого сущностями, живущими обычно в обезьянах». Так вот каковы сущности, живущие обычно в летучих мышах и панголинах!

Дома по дороге к аэропорту Лал Бахадур Шастри – достраиваемые поверху руины. Последний отрезок пути – пустое раскалённое шоссе.

Вылет откладывался, откладывался. Маскированные биологические единицы расползались по поверхности зала ожидания подобно равнозаряженным корпускулам на максимально возможное расстоянии друг от друга. Пошел рост кристаллов новой топографий публичного. Я заговорил с белым чуваком с рыжими дрэдами. Ему пришлось пожостче: неделю тому, для иностранцев закрыли хостелы, а изоляция на улице это по-факту дубинки карантинных стражей. Уже на борту от перевозбуждения приходило состояние: «не могу ни спать, ни не спать». Dark Dawn. … и этот стеклярус под крылом и нити гирлянд: Дели подступал, как тошнота.

Отель Мариотт cтоял в паре километров от терминала. Я побродил по темноте, когда комендантский час не ходит ни общественный транспорт, ни такси, а частники – стервятники дерут с пассажиров три шкуры. Отель Мариотт был закрыт, но иностранцев еще селили в Хайяте. В Хайяте мягкие ковры и горячая вода. Скалятся кубы индийского конструктивизма. 

Искать протухшее солнце модерна. Тело Брахмы вписывается в пирамиду, высота которой делится на четыре равные. Верхняя четверть – золотой треугольник сияющей Дельты – ясно, да и ниже – ниже. Не на биологический субстрат проецируется метафизика, наоборот телесное проявляется в общественном. Каждая корпорация выполняет органическое задание, а политика – терапевтическое. Не стоит принимать пищу, приготовленную нижестоящими кастами – отравишься. И тень свою грязную на плетень закрытого типа стратификации наводить не надо. Так благие Боги сияющей свастикой играют, изгоняя нечисть. У всякой информации есть императивное острие. Еще шаг и „информация это контроль“. А тело Христа сколько-то часов было трупом.

Следующий день мы простояли в очередях. Немецкий компетентный сотрудник в гигиеническом халате с пистолетом на поясе измерял температуру бесконтактрым градусником, так будто считывал невидимую апокалиптическую печать со лба. Очередь на посадку на автобус. Очередь перед воротами немецкого посольства. Очередь перед рамкой. Очередь за номерком. Очередь на сдачу анкет. 

Сотни европейцев ожидали эвакуации во внутреннем садике посольства. Одни практиковали йогу, другие слушали транс. Импровизированный хор распевал бхаджаны. Польский вайшнав тревожно начал доказывать превосходство его светлой религии над моей мрачной сектой. 

– Хар! Хар! Даже мусульмане празднуют с нами, и орут „Хар!“, по-ихнему „хар“ означает „вор“, а Кришна и есть Бог-вор, укравший одежды купальщиц!

В невысоких небесах мелодично трещит индийская птица майна, а мы уезжаем. Повторная очередь перед автобусами. Повторное измерение температуры. Очередь на проверку багажа. Очередь на сдачу багажа. Очередь на проверку квитков и выдачу билетов. Очередь на паспортный контроль. Очередь перед рамкой. Очередь на проверку посадочного талона. Тороговые автоматы в аэропорту упакованы в полиэтилен. Мы уже на борту, закрываю глаза, открываю в в индийском, мягком, как яйцо небе. 

В небе мне снились искусственные острова и подземные казармы, а когда очнулся – пространство оформилось во франкуртский аэропорт. Стерильное и безлюдное. Так и оставьте, пожалуйста! Паспорт проверил робот. Сотрудники службы безопасности  авиавокзала беседовали между собой по-арабски. Берлинский поезд был почти пуст. Билеты не проверяли, конролеры прятались от прилетевших из опасных стран пассажиров в служебном купе. Через четыре часа поезд пронесется среди розовых лепестков апрельского Берлина. Красота для южных широт невозможная!

Тем же вечером мы вышли с другом Карлом на пустую улицу. Казалось бы, раз улицы пусты – должны светиться окна, но освещения не было почти нигде, будто все уже мертвы. Тротуар преграждал бесхозный велосипед. Я попробовал прокатиться, но крабы на тормозах были сбиты. Пришлось припарковать его пока около станции метро „Площадь Розы Люксембург“. На одной из ближайших улиц вспыхнуло и быстро потухло зарево, метнулись две тени. Внизу, в метро, зацепившись коленями за горизонтальный поручень под потолком вагона висело существо в черном балахоне, капюшоне, темных очках, черной гигиенической маске и орало:

– Коррона коррона! 

На следующее утро я вернулся за велосипедом. Сейчас скажу – это была последняя суббота марта, остальное – дисперсные восторги белых цветений. На месте вчерашней вспышки – обгорелый остов ёлки, на тротуаре ствол и пара сучьев, никакой золы, все ушло в огонь. 

Я сел на лавочку под яблоней напротив „Красного Салона“. По-соседству шумели алкоголики, боевитая баба выясняла, кто наплел, мол она спала с (имя забыл):

– Используй свой моззззгггг! – она вопила, будто опыляла окружающую среду собственной непристойностью, – чтоб я спала с кокаинщиком! Лучше уж в обнимку с мусорным бачком! 

На лужайке под железной скульптурой „Разбойное Колесо“ – эта метка взломщиков означает „шухер“ – расположился драматург Ансельм Ленц с девушкой и картонками. Я подошел было попреветствовать коллегу, но тот вскочил, вытащил складную линейку и закричал, мол, надо держать два метра, два метра. Хорошо. Я отошел к алкоголикам.  Ансельм взял картонную коробку с Основным Законом и стал раздавать тексты прохожим. 


ААААААААААА 

КОЛЕСО

Это была публичная акция, политический протекст против карантина, свидетельством чему оказались сотрудники правоохранительного аппарата. Они подбежали ко мне и потребовали покинуть площадь. Лошадь. Я иду. Я не бегу. Привет Якоб! Снова мусора пакуют меня, тащат и распластывают ветрувианского человека на борту ментовского бобика.

 

1Дарую вам, что вожделеете: из праха моего свое возьмите! Огонь, меня сжигающий, сними проклятие с кольца! В пучине сущие, его размойте!
²Богов погибель тлеет! Пожар я принесла в Вальгаллы замок славный!
³Почувствуй, как горит в моей груди светлое пламя, как охватывает сердце! Обнять его, быть объятою им, могущественный брак с ним заключая! Хейяйохо! Гране! Приветствуй господина своего! Зигфрид! Зигфрид! Гляди! Жена приветствует тебя благословеньем! 

≡ Menü ≡
Startseite Inhalt
Termine Submissions
Autor_innen Übersetzer_innen Moderator_innen
Über uns Partner Galerie
Kontakt Blog Facebook
Festival 2016 Events Presse